Когда праздник дур

Позавчера, 1-го апреля, в России с размахом отмечался разудалый народный праздник, который почему-то еще называется День дурака.

Совершенно непонятно, почему вдруг разом затихли так называемые «феминистки». Куда все подевались? Уж кому, а им надлежало первыми воинственно бить в боевые барабаны, дудеть в пронзительные трубы и требовать искоренения подобного сексизма, то бишь незамедлительного переименования означенного названия в День дурочки. Тем более, что дураков в любой стране куда меньше, чем дурочек, так что с подобным пожеланием тех странненьких дамочек, которые хотят быть наравне с мужчинами и даже их превзойти, никто бы спорить не стал.

Но это так, присказка. Суть же в том, что в этот день все на совершенно «законных» основаниях дурили друг друга почем зря, а вчера подводили итоги, кто кого изощреннее надул. Весь ЖЖ на ушах стоит, делятся подробностями, спорят до хрипоты кому присудить соломенные тапки и деревянные члены; перешептываются, что администрация уютненькой, как выяснилось, оказалась вовсе без чувства юмора — некоторые шутники оказались заблокированными, и теперь каждому из них не до шуток — приходится доказывать мрачноватым личностям «наверху», что ты совсем даже не верблюд, а просто такой вот веселый разудалый человек.

Лично мне всё это читать просто забавно, потому что никто так и не просек главного — самый замечательный приз достанется тому, чья

дурочка

подружка еще примерно месяц не просечет главную фишку — что первоапрельская шуточка обернется для нее новогодним подарочком. Таковы уж особенности календаря.

С моей точки зрения натуралиста истинными победителями являются именно они. Хотя, возможно, их пассии еще не подозревают о всей красоте розыгрыша, потому что, вероятно, еще думают, что детей находят в капусте, куда их приносят аисты. Так что к Новому году у них есть возможность узнать, что в каком-то смысле это действительно так, хотя у этих замечательных аистов обычно крайне трагичная судьба. Ибо из пункта отправления вылетает много птичек… очень много… миллионы… а до капусты добирается только одна… Да и капуста — не совсем то, что они до сих пор думали. …А, кроме всего, это ж такая дикая стая: рванет — не удержать…

И еще. Что юноши надувают не только воздушные шарики, но и девушек иногда тоже. И не только шутками. И чтобы не надуться как шарик, ей следует знать, что есть такие шарики, которые только похожи на шарики, но не то, чтобы шарики, а… Но это ей лучше мама объяснит, если она еще не предупредила любимую дочку, что есть такие первоапрельские шуточки, результат которых проявляется аккурат к Новогодним праздникам…

Ради справедливости должен признать, что я на подобный приз, увы, не претендую. Моя подружка, из тех которая оказалась в поле досягаемости (прочие либо оказались уже отшученными кем-то еще, либо готовились к подобным шуткам с кем-то другим, либо муж внезапно вернулся из командировки и теперь ей вовсе не до шуток), уже все знает — и про капусту, и про аистов, и про шарики, и про особенности календаря, и про Кама-сутру…

Ой, это уже совсем другая история. Когда-нибудь расскажу.

В дурацкое утро первого апреля, когда нельзя верить ни новостям информационных агентств, ни даже биржевым котировкам, Захаров вышел на террасу, понюхал воздух, посмотрел на небо, затем на ключ от машины, надетый на палец — и решил, что в главный свой городской офис сегодня не поедет, потому что не хочется. Он несколько раз переступил с носка на пятку, потянулся, уже совсем было собрался зайти обратно в дом, но в последний момент передумал, а спустился во двор и обошел  дом по периметру, вплотную к стенам, по бетонным отмосткам, заглянув зачем-то в каждый ревизионный колодец-дождевик.  Когда обход был закончен и Захаров  шагнул к ступенькам террасы, ключа на его пальце не было. Он перерыл и вывернул все карманы; он обошел вокруг дома пятьсот раз, разглядывая каждый сантиметр своего пути; он заглянул в ревизии – что было совершенно лишним, так как отверстия их были заглушены стальной сеткой – ключ пропал.
Дубликат у Захарова был, но Захаров ему не верил: дубликат заедало в замке водительской дверцы, и мало ли что взбредет ему в замке зажигания. Захаров тихо выматерился и пошел в пятьсот первый обход вокруг дома. Когда он уже собирался завернуть за угол, с неба коротко просвистело  – Захаров едва успел заметить тень – в следующий момент он уже лежал, в буквальном смысле сбитый с ног:  частично на бетонном отмостке, частично на прошлогоднем  газоне,  суровом, жестком и колючем, как  пересохшая на солнце губка. Рядом с ним, вровень взгляду, валялась разбитая картонная коробка, из которой медленно, с приятным шелковым шелестом,  вытекали квадратные фольгированные пакетики. «Гондоны», — подумал Захаров почти равнодушно, но пригляделся и опознал одноразовый  брандахлыст  три в одном – кофе, сахар, сливки. И сильно болело плечо, по которому хоть и вскользь, но всё же существенно проехалась коробка.  Сквозь боль пробивалось и нарастало  удивление. За несколько следующих секунд оно сделалось таким огромным, что почти перестало ощущаться.
Поддерживая плечо здоровой рукой, Захаров встал, выпрямился, легонько подпнул коробку с растворимым  эрзацем – пачки устремились в прореху дружной толпой и создали затор – и увидел рядом с коробкой ключ от машины. Захаров поднял его, добрел до своего форестера и воткнул ключ в замок. Ключ не подходил.
**
Жмых  терпеть не мог первоапрельских розыгрышей,  поэтому сидел за рулем, но никуда не ехал, а последовательно отключал в телефоне все мессенджеры. Затык случился на банальном смс-оповещателе: оказалось, отключить его было или невозможно совсем, или способ отключения не являлся очевидной вещью. Это было неприятно. Жмых едва не выронил телефон, когда тот внезапно завибрировал в его руке, — и машинально сбросил  звонок. Почти втянув голову в плечи, Жмых открыл журнал с непринятыми вызовами; пропущенный звонок был от Захарова. «Сейчас пришлет смску», — подумал Жмых, но телефон терпел и мотал нервы. Поколебавшись с минуту, Жмых перезвонил Захарову.
— Привет, — сказал Жмых, — только не говори, что что-нибудь там. Ничего такого не надо.
— Нормально, — ответил Захаров, — и тебе того же.  Можешь ко мне зайти?
— Я на работе, — соврал Жмых.
— Я тебя хорошо вижу, — сказал Захаров, — но что-то плохо слышу.
— Сейчас приду, —  ответил Жмых и выбрался из машины.
Захаров был ему соседом через дорогу, потому что сперва жил в пятиэтажке на Восьмом, а потом передумал и купил недостроенный дом – как оказалось, напротив Жмыха.  Достроил и стал жить. К тому моменту уже года два как. Собак у Захарова не было,  поэтому Жмых толкнул калитку и вошел на соседскую территорию как к себе. Захаров, очевидно, находился в доме, раз ему было видно жмыхову машину  через два забора; Жмых направился к соседовой террасе, завернул за угол и едва не полетел кверх тормашками, споткнувшись о большую картонную коробку.
— Блядь, — сказал Жмых, — какого…
— Вот да, — согласился Захаров с террасы, — я тоже не понимаю.
—  Ээээ, — сказал Жмых, — ты можешь  мне просто, как культурный человек, рассказать:  какого хера?
— Мог бы, не звал бы, — ответил Захаров, — смотри.
— Видишь, что внутри? – Захаров перевернул ногой коробку, и блестящие пакетики брандахлыста весело рассыпались по мертвому газону.
— Гондоны? – спросил Жмых, — широко жил партизан Боснюк.
— Я тоже сперва на гондоны подумал, — сказал Захаров, — а это еще хуже.
Жмых поднял с травы пакетик, мельком пробежал состав и бросил в кучу других пакетиков.
— Зачем тебе? – спросил он Захарова.
Захаров вздохнул, зажмурился, потряс головой и как в холодную воду нырнул в свой короткий рассказ о коробке с кофе «три в одном», упавшей на него с неба.
— И ключ, главное, не от моей машины, — закончил он.
Почему-то Жмых поверил каждому слову.
— Дай ключ, — протянул он ладонь Захарову.
— На.
Вместе подошли к машине. Ключ не вставлялся.
— Так правильно, — сказал Жмых, — он от Витца. Написано же.
— Ого, — удивился Захаров, — откуда у меня ключ от Витца?
— С неба упал, — буркнул Жмых, — у кого-то ведь Витц я видел тут.
— У Оперной Певицы, — сказал Захаров, — но я ни хрена не понимаю вообще.
**
Оперная Певица, хозяйка странного, похожего на ангар имения под названием «Санаторий уставших ангелов»  как раз собиралась идти к своему соседу и младшему приятелю Владычу, которому, по существующей меж ними договоренности, трижды в неделю делала уборку в доме, пекла булочки и  варила суп.  Идти было недалеко, от калитки к калитке метров пятьдесят, от двери до двери метров сто.  Поэтому Певица и сама потом не могла понять, зачем ей понадобилась машина, — видимо, исключительно машинально достала из кармана ключ, открыла незапертую дверцу, сунула ключ в зажигание  и – ключ не подходил. Поднесла его к глазам, чтобы разглядеть повнимательнее; ключ был старым, ржавым, с  большим сколом на пластиковой головке. «ENAULT» — было  написано на ней.
К Владычу она ворвалась почти без стука, взлетела на второй этаж и, запыхавшись, протянула немного изумленному соседу заржавленный артефакт.
— Ключ от Рено, — сообщила она, — Стасик, этого не может быть. У меня вся одежда уже пятьдесят лет новая с тех пор.
Владыч взял у Певицы ключ и повертел его в руках.
— Елена, — сказал он, — выпить хотите?
— Давай чего-нибудь, — кивнула Оперная Певица, — воды какой-нибудь газированной.
Владыч кивнул и пошел вниз, на кухню.
— Это от нашей машины ключ, — крикнула ему вдогонку Оперная Певица, — папиной то есть машины. Мы тогда в Советске жили. Калининградская область. Знаете?
Владыч  взял газировку в холодильнике и вернулся к Оперной Певице.
— Вот это я отколола, — сказала она, показывая ключ, — проверяла, прочная пластмасса или нет.
— Прочная? – спросил Владыч.
— Ножом не отковыривалось, молотком отскакивало, я тогда под дверь его подложила и как тресну. Получилось. Вот.
**
Самым неприятным для Соника временем суток было утро, во сколько бы оно ни начиналось, но начиналось оно обычно задолго до полудня, потому что у Соника было семь собак и одна лошадь, любившие завтракать. Соник  досыпал позже, иногда сразу после кормежек, иногда после обеда; в этот раз он точно знал, что вернется в кровать без промедления, вот только задаст скотам корму – Соник всунул ноги в тапки, в прихожей поменял их на старые зимние сапоги с обрезанными голенищами, накинул куртку и вышел на веранду, где стояли мешки с собачьим кормом.  На полу валялся невесть откуда взявшийся бумажный советский рубль, Соник мельком удивился, но не придал рублю никакого значения и запнул его под скамейку. Покормил собак. Напоил лошадь и насыпал ей в кормушку зерновой смеси. Вернулся в дом. Поменял сапоги на тапки. Дошел до постели. Разулся. Взялся за край одеяла и замер –  это было детское одеяло, украшенное голубыми медведиками. И подушка была в голубого медведика. И простыня. Это была его детская кровать с немного обшарпанной деревянной спинкой, на которой – Соник  замер, прежде чем отодвинуть подушку – он когда-то печатными буквами выцарапал свое имя, нечаянно перевернув букву «И». Соник убрал подушку и провел пальцем по слову «СОНNК». 
А потом долго корячился, но все-таки каким-то образом умостился под одеяло в  медведика, на подушку в медведика, на простыню в медведика – колени почти до потолка, локти до пола, ужасно смешно; «обхохочешься», — сказал Соник вслух и вдруг, несмотря на неудобства кровати и непонятность всей ситуации, уснул.
**
Вечером в кафе «Синий Ара» почти все его завсегдатаи собрались вокруг разбитой коробки с кофе «три в одном», которую принес задумчивый Захаров.  Почему-то никого не удивило, что коробка свалилась на него с неба, но никто не понимал, что с нею делать. Вдобавок, странности этого дня так или иначе затронули каждого, а объяснений, как обычно, не хватало. Оперная Певица получила обратно свой ключ от машины, но гораздо больше занимал ее внимание ключ от стародавнего Рено, преодолевший столько времен и географий,  чтобы донести до нее – что? Соник, уснувший локтями в пол, проснулся в своей нормальной, обычной кровати, но был уверен, что и медведики, и советский рубль не приснился ему; рубль, впрочем, он подобрал и принес в кафе.         
— Мне это говно нравилось ведь когда-то, — сказал Захаров, кивая на коробку с кофе, — думал: вырасту, куплю целую упаковку, буду по три пакетика себе в кружку насыпать и как напьюсь.
Жмых крутил в руке пакетик.
— А я какао любил твердое, — сказал он, — помнишь, такие кубики продавались. С сахаром и молоком тоже. Я их любил так просто грызть, а мать его заваривала. Портила только. Думал, вырасту, куплю себе гору этого какао, да как нажрусь. А оно потом исчезло.
— Кофе-то этот уже позже был, — сказала  хозяйка кафе «Синий Ара» Анна, — что-то прям уже в начале 90-х, что ли?
— Батя из рейсов привозил, я еще салага был совсем, — возразил Захаров, — мне его разрешали, потому что кофе в нем нет совсем, наверное.
— А я кисель любила в пачках, — сказала Оперная Певица, — но один раз купила три штуки и съела за трансформаторной будкой. Тошнило потом и больше не хотелось никогда.
— Так, а чего мы сидим-то, — сказала Анна, — мы в кафе или где? Давайте кофе пить, что ли.
Захаров кивнул на коробку:
— Я этот буду.
— Да все этот будут, — сказала Анна, — если вы не возражаете, конечно.
Захаров не возражал.
Насыпали по три пакетика на кружку. Гипотетический рецепт Захарова пришелся впору: жидкость была сладкая, пахла кофе и выглядела как кофе с молоком.
— Вкусно, — сказала Анна, — сейчас негр придет и нас всех осудит.
Как будто подслушивая за дверью, в кафе ввалился афроовчаровский алкоголик Том и радостно потянулся к коробке.
— О, кофеечек с сахарочком любименький, —  сказал он, — дайте, а? Меняю на ключ от машины, которой у меня нет, — сказал он и выложи на стойку ключ от Захаровского «форестера».
— Вам три в кружку? – спросила Анна, — мы по три себе заварили.
— Три в одном умножить на три будет девять в трех, — соообщил Том, — да. Спасибо.
— Вообще, — сказал Жмых, — никто не обязан всё понимать.
— Но чуть-чуть понимать все равно хотелось бы, — ответила Оперная Певица.
— Нахрена? –поинтересовался Соник.
— Ну, чтобы хоть немножечко ориентироваться, — не очень уверенно ответила Певица, — да, мне бы, наверное, хотелось немножечко ориентироваться.
— Да вы немножечко-то и так, — сказал Владыч, — не меньше ведь, чем все.
— Не понимаю я все равно, — сказала  Оперная Певица, — кофе три в одном понимаю, кровать мелкую для Соника понимаю…
— Я не понимаю кровать, кстати, — сказал Соник.
— А рубль понимаешь? – поинтересовался Владыч.
—  Ну, это за кофе заплатить чтоб, — предположил Соник.
— А ключи эти все? Что к чему? – спросил Жмых, — кстати, мне одному ничего сегодня не прилетело, да?
Все посмотрели на Жмыха. Даже Том, который  до сих пор не попытался вникнуть в общий разговор.
— Карманы хорошо проверили? – заботливо спросил вдруг он.
Жмых машинально сунул руку в карман куртки, на мгновение обернулся глазами внутрь себя и медленно вытащил на божий свет кубик, обернутый в бело-желтую бумагу.
— Какао, — сказал Жмых, — какао квадратное.
— Эта форма называется куб, — сказал Том, допивая девять в трех, — хотя, конечно, вам всем это безразлично и, я бы даже сказал, похуй.
— Ну что вы Том, — возразила Анна, — это очень важное уточнение. Какао квадратным не бывает.
— Ничего не понимаю, — сказала Оперная Певица, — вот хоть что мне говорите, а не могу я понять некоторых вещей всё равно.
—  Дура, почеши Арочку, дура,  — раздалось вдруг из угла, где все это время тихо сидело тотемное животное кафе – попугай породы гиацинтовый ара.
— Это он к кому обращается? – спросила Оперная Певица.
— Да ко всем, — ответил Жмых и развернул кубическое какао.

_____________________

тема —

День Дурака у нас в поликлинике от Ананаса и «И где бы сегодня были мы все, если бы не эти четыре последних слова» от varjanis

Комментарии

Пожалуйста, зарегистрируйтесь (это быстро!) или
войдите, чтобы оставлять комментарии и делать ещё массу прикольных вещей.